?

Log in

небольшая история

Я смотрел недавно в "Топосе" (замечательный журнал"), там у меня собраны многие фрагменты из текстов, касающихся творчества. Главный вопрос (для меня) который я так и не сумел решить - как так получилось, что моя жизнь состояла из нескольких плохо связанных между собой частей. Да, были обстоятельства, ограниченные возможности плюс широкие интересы (и непонимание, всегда, на что я больше способен, этого анализа никогда не было, хотелось, и всё!) Наверное, по-настоящему серьезных способностей ни к чему не было, а многое хотелось. И упорства было много, и напора во всем :-) Однажды я выдумал эту фразу ( а может где-то услышал) : "как случилось, так и получилось". Сейчас мне кажется, что жизнь не должна быть такой... но она была. И с каждый годом роль случайности как в моей жизни, так и вообще, в жизни людей, страны, планеты, вселенной мне кажется все более значительной. Это не радует, но и не пугает. Мои предки рассеяны по многим странам мира, и я останусь где-то между ними, вот и всё, так кончится эта небольшая история...
— Робэрт, Робэрт… — они зовут меня Робэртом.

Ничего не спрашивать, не просить, ничего не ждать от них…

Стало прохладно, ветер ожил, дождь покапал, здесь я живу. Далеко уходил, смеялся, бежал, разговаривал с собой, убеждал, спорил… но никуда не делся, обратно явился. Тех, кто даже на время исчезает, не любят, так что если мордой в лужу, значит, всё на своих местах. Общее пространство легко захватывает, притягивает извне чужеродные частицы, фигуры, лица, звуки, разговоры… всё, всё — делает своим, обезличивает, использует… Сюда обратно как по склону скользишь… или сразу — обрыв… Наоборот, на Острове никого, чужие иногда заглянут и на попятную, как пловцы, нырнувшие слишком глубоко, стремятся поскорей вынырнуть, отплеваться, забыть… Жить общей жизнью безопасней, удобней, легче. Таких как я, которым тошно здесь, немного, встречаю редко. Если на улице, тут же на другую сторону перехожу, на расстоянии мы друг друга любим, а подходить остерегаемся — сразу обнаружатся различия, и друг может худшим врагом стать. Такова особенность нашей породы, нормальные в стае, ненормальные поодиночке бродят. Но и одному… все тяжелей становится, наедине с печальными истинами, с памятью об ушедших… Оттого, наверное, на Острове прозрачней стало: когда назад зовут, слышу, а раньше внимания не обращал. Из дома недавно вышел — руки пусты, ботинки без шнурков, без них недалеко уйдешь. Я постарел, ведь только идиоты, не чувствующие изменений, не стареют. На жизнь ушли все силы, видно по рукам. Наверное, и по лицу, но рядом нет зеркал. Смотрю на кисти рук — тяжелые, с набрякшими сине-черными жилами, кожа прозрачная, светло-серая в кофейного цвета пятнах. И я понимаю, по тяжести в ногах, по этой коже с жилами и пятнами, по тому, как трудно держать спину, голову… и по всему, всему — дело сделано, непонятно, как, зачем, но всё уже произошло. Именно так, а не иначе. Жалеть?.. Слишком простое дело, об этом жалеть. И лучше не вмешивать окружающих в свои счеты с жизнью — у каждого свои. Что нам осталось?.. Потихоньку, понемногу все то же, что и раньше — пробиваться к ясности, защищать свою отдельную жизнь, свой Остров. Перебирая в уме возможности, вижу, другого пути нет. Можно, конечно, хлопнуть дверью… Но я не отчаянный, всегда возвращаюсь на «путь истинный», как они называют бдения и суету перед темнотой; так что наша судьба жить и там, и здесь. Но не могу обмануть себя, принудить к любви к сегодняшнему дню, а это непростительно в реальности, требующей увлеченности мелочами и занудной с ними возни. Сколько могу, притворяюсь, но остаюсь чужим среди своих. Впрочем, трудно оценить степень собственной искренности, прочность упорства, где насмерть стояние, а где роль, игра… Сам себе загадка. Когда подойдешь к краю — станет ясно.

Но вот что истинная правда — постоянно ощущаю шевелящееся под кожей спины чувство, вернее, предчувствие — беды. Значит, живой еще… Но оказался в чуждом мире. Я не вздыхаю по тому, что было, начал в своей стране, родной, но страшной… а умру тоже в своей, но мерзкой, непонятной. А если совсем честно? Не живу ни здесь, сейчас, ни раньше общей жизнью не жил: только у себя, с самим собой беседовал и спорил, на себя надеялся… На Острове жил всегда. Картинки писал.

…………………………..

Живопись, да и в целом искусство, не профессия, и не часть общей жизни. Вернее, общего немного. В основном внутренний процесс, внедренный в нас генетикой. Таким же образом, как у художника возникает образ, любой человек создает свои образы, через них приходит к решениям внутри себя. Только у художника всё это: чувствительность к ассоциациям — далеким, к игре с большими неопределенностями — неопределимыми… мешанина ощущений да образов… благодаря способности, а может особенности, или просто выучке, выворачивается наружу — и образ запечатлевается на бумаге или холсте. Картины оживляют, усиливают наши страхи, сомнения, воспоминания, тогда мы говорим в удивлении про художника — «как догадался…» Как догадался, что это — я!

Из скучных рассказов (1)

Когда-то я был студентом в одной хирургической клинике в Таллинне... Летний месяц. Там была замечательная сестричка Мелита, я многому у нее научился. Старше меня лет на десять не больше. И был дежурный по ночам врач-хирург лет пятидесяти. Он выпивал. Дома как следует, а на работе понемногу. И мне предлагал. Это был чистый спирт, он легко его глотал, потом немного воды, а иногда и не запивал. Если бы это было вино, я бы наверное пил с ним, он рассказывал интересные истории. И часто говорил - “смотри, у Мелиты муж-моряк, уходит на месяцы ловить салаку, ей скучно..." А что вы?" - я как-то спросил. Он махнул рукой - "говорить много надо, а что же я потом буду дома говорить, язык отвалится... А ты попробуй." Но она казалась мне слишком грустной... и скучной тоже... и что я потом буду говорить?
Хирург, его звали Арво, знал, что говорить, но от этого ему еще скучней было. " Много выпить, хороший способ, но нельзя мне, вот аппендикса привезли лет сорока..." Аппендикс был худой и бледный, и стонал. "Хочешь, сделаю ему всё, что надо, за 11 минут, мой рекорд будет" - Арво говорит. А выпил тогда немного... Он не согласия спрашивал и не интереса искал - "это мой 800-сотый будет аппендикс", говорит.
И мы начали, Мелита умело совала ему в руку нужные предметы, и он резал, зажимал сосуды, кое-что зашивал... И все спрашивал меня - "Хочешь? Делай сам, я же рядом стою. Нет, ты хирургом не будешь... И не надо, скучное занятие".
Начинал он с больших операций в хорошей клинике, но выпивать полюбил, и его оттеснили в район. Но работал он быстро и красиво, я это уже понимал. Мелита вздыхала - "вам бы не здесь, а там, где был... "  "Так случилось, - он ответил ей, - одной ошибки хватило, а я из провинции, бывший фельдшер, они меня быстро раскусили - руки умелые, а голова дурная..."
Мы все сделали за 10 с половиной минут. И вдруг Мелита говорит - "салфетки не хватает!" Хорошо еще, что не зашили до конца. Арво быстро раздвинул пальцами отверстие, и действительно, вытаскивает красную тряпочку...
" Вот и не успели побить рекорд, говорит, - но завтра было бы хуже, да-а... Заканчивайте сами."
Выпил, лег, покрылся газетой и захрапел.
- А был замечательный, когда начинал...
-Откуда знаете?: ведь много лет прошло...
-Не так уж много, я тогда санитаркой у них была, слышала разговоры... 
Мелита собрала инструменты и мусор, и мы ушли постоять на балконе. Утро наступало. "Завтра муж приедет...” - она говорит. А мне спать захотелось, невозможно, дико, и я пошел домой, шатаясь, задевая за деревья. Еще неделя, и кончится эта хирургия, черт возьми...

есть такие и не такие...

Есть такие списки из ста лучших книг, некоторые я просматривал. В основном интересовал 20 век, потому что раньше было больше несомненного. (простите за краткость) Без оценок: многие нравились, а многих только слышал. Мой главный вопрос - почему эти, а не другие. Много есть книг, написанных лучше, и авторов этих в списках нет. Есть две причины, банальных, конечно, что я могу тут придумать... Первое - это книги по своему содержанию,  заинтересовавшие очень многих людей. Не узкие и не тонкие вопросы.  Хотя могут быть и тонкими, но на широком фоне, что ли...А сами узкие и тонкие... сами по себе... их  значения не меньше, но в частных случаях, в частные времена - и даже больше бывает. Но это про частные случаи, времена и частных людей.

Второе - это вопрос известности, во многом зависит от случая. Не очень принципиальный вопрос, скорей вопрос времени проникновения в читательскую среду. И третье - это личность автора, его история, взаимоотношения с людьми... его интересы, культура, широта... и т.д. Конкретных примеров не надо, слишком большой вопрос. Не стоило и говорить... Естественно, скажут - о себе, что ли, хочешь...   Нет, со мной все ясно. Не о стилистике говорю, хотя и тут можно было бы кое что заметить. На оба вопроса и даже на три ответ отрицательный. Меня всегда интересовали особенные люди, с их узкими тонкими проблемами, например, писатели, художники... . На известность никаких шансов не имел никогда, нелюдим да неприветлив.   И значит, сам всё в своей жизни ТАК устроил, чтобы получить отрицательный ответ. Что скрывать, разных людей видел, и понял довольно рано: мне не жить, как большинство советовало. А хотелось - в своем углу, порой выглядывая из него. А что касается тонкостей... Они у меня не  современно-психологические, хитроумные фрейды, юнги да саганы.  Попроще, поскромней...  Значит,  по-другому не могло со мной случиться, а случилось как получилось. У меня свои чувствительные да узкие места. Например,  если один человек помогает другому или зверю, все равно, то это главное, если без фокусов происходит.
И мне даже немного повезло... :-)

.................
Кто знает, может, пройдет тысячу лет, а может даже пятьсот, в Москву привезут священные останки моего великого кота Василия, который при помощи добра и бездействия сохранил жизни миллионам двуногих своих друзей (и врагов) И соберется вся 20-миллионная рать гоминоидных потомков за Васиным хвостом, и будут целовать, целовать, и слезьми обливаться...

..................................

.......................................................

..............................................

...........................................................

ЗИТТОВ - РЕМУ

Рем все-таки решил посмотреть, что делает учитель. Зиттов был в городе, он ходил туда раз в неделю, возвращался поздно, основательно надравшись, тут же ложился, утром был несколько мрачней обычного и хватался за какое-нибудь простое дело.
В углу стояли кое-как набитые на подрамники холсты, лицом к стене. Рем повернул первый из них - и увидел портрет юноши в красном берете, на почти черном непрозрачном фоне. Простая, простая вещь, только лицо, ворот рубахи, шея и часть груди ... красное, коричневое, желтоватое... Ничто не кричало, все было крепко, надежно, просто... и тихо... Никакого лака, Зиттов терпеть не мог эти радости, писал он, нарушая правила, краски смешивал, смеялся - “полгода играют с белилами, полгода сушат, потом втирают цвет… гонятся за глубиной, а это обман зрения, глубина-то не здесь..."

В чем глубина у Зиттова Рем не понял, но портрет странным образом все стоял у него перед глазами, стоял и стоял...

Прошло время, и Зиттов сказал:

- Теперь смотри сколько хочешь. Я тебя понял – подражать не станешь. Ты ни на кого не похож.

***
Я не похож... - сказал Рем, глядя на портрет в малиновом берете. Зиттов усмехнулся:

- Похожесть как землеустройство, знаешь, ходят с горбатым циркулем, все измеряют. У меня глаз к этому не способен. Но если смирюсь с геометрией, то могу соорудить что-то похожее. Но зачем? Общие черты - надо, кто спорит… форма головы, например, овал лица, и это здесь на месте, согласись. Но потом мне надоедает. Ну, просто тошнит, и я спрашиваю себя - зачем? "Ты лентяй, - отвечаю себе, - отвратительный лентяй!" Но чувствую, это не ответ. Представь себе, нас уже нет на земле, кто скажет, похоже или не похоже?.. Как написать такое, что остановило бы чужого, далекого, скажем, лет через сто, что это? Вот я ищу такое...

-Что во мне такого?..
-Не знаю... словами не опишешь. Что смотришь, я не философ, не учился. В тебе есть… отстраненность, что ли... Как будто смотришь и не видишь жизни, только в себя, в себя... И еще... Не обижайся. Ты молодой, но в тебе постоянно - во взгляде, в шее... в глазах, конечно... готовность к тому, что всё... или не всё... но кончится плохо, печально, понимаешь? Но это не детский разговор.

***

- Дело в том... тема для взрослых, не слушай!.. жизнь кончается мерзко, печально, грязно, а если даже с виду пышно, важно, красиво, с лафетом и пушками, то все равно мерзко. Многие хотят забыть, прячут голову, притворяются… Скользят по льду, не думая, что растает. А некоторые убеждают себя и других, что смысл в самой жизни, неважно, мол, что впереди. Есть и такие, как я - ни сожаления ни страха, временность для нас, как рыбе вода. А у тебя… не понимаю, откуда у тебя, ты же молодой…

И это я, наверное, хотел передать, но как, не понимал. Писал и не думал, что тут думать, если не знаешь, куда плыть!.. только “да? - да, нет? - нет, да? - да!..” как всегда, с каждым мазком, не мысли - мгновенные решеньица, за которыми ты сам… вершина айсберга..

Но я смотрел на вид, на весь твой вид, и все было не то, понимаешь, не то!.. Я ждал…

И вдруг что-то проявилось, не знаю как, от подбородка шел к щеке, небольшими мазочками, то слишком грубо, то ярко, потом тронул чуть-чуть бровь… и вдруг вижу - приемлемо стало, приемлемо… вот, то самое выражение!.. - и я замер, стал осторожно усиливать, усиливать то странное, особенное, что проявилось...

Да? - ДА! Нет? - НЕТ!

И вдруг - Стой! СТОЙ!

Как будто карабкался и оказался там, откуда во все стороны только ниже. Чувствую, лучше не будет. И я закончил вещь.”

ИЗ АРХИВА ПОВЕСТИ "АНТ"

...события на время успокоились, я выплыл из водоворота, в который попал. Стало ясней и больней жить, но возникла новая ступенька на том откосе, обрыве, на который я то карабкался, то скатывался с него вниз. Мне подбросили несколько лет, подачка, и все-таки, хорошо.
Свободная походка все трудней давалась мне, я все чаще скрывался от людей, запирался дома, пока не кончались запасы еды. Выбирался, когда все крупы сгрызены, крошки подобраны... Я решился написать еще одну вещь, свести все счеты, не приукрашивать, не прятаться. Засыпал, где и когда заставал сон, ночью, часа в три, просыпался отдохнувшим, смотрел в окно, и мне хотелось выйти из дома, идти, не притворяясь легким и раскованным. Особенно хорошо и спокойно в сентябре, тихими осенними ночами, еще теплыми и сухими. Мой самый длинный путь, тропинка в зеленой зоне между Институтами и нашим жильем. У нас вольготно березам, осинам, есть немного елей, а здесь я нашел место, где давным-давно посажена и выжила сосновая роща, десяток хиленьких корявых стволов. Им плоховато, они любят сухой песок, вереск, другой воздух, ветер... Я ходил между ними, касался ладонями липкой шершавой коры. Впечатления детства врезаны навечно. Лучше сказать, до конца, в нас нет ничего вечного - слишком мелки и ненадежны, слабосильны для вечности. Природа права, нам хватит, успеваем нахлебаться. Как я ни искал в себе признаки вечного устройства, так и не нашел ничего, что бы стоило сохранить дольше разумного предела.
Пружинит почва с желтыми крупными иголками, тишина... дышат сосны, особый скрип. И особый, конечно, запах. Я прихожу сюда почти каждую ночь. Вспоминать не хочу, но здесь мне спокойно. Кругом никого, тропинка - туннель, вдали арка, выход к пространству, небу со следами света, желтоватому теплу, спящим полям, осенней реке внизу...
......................
В то время я переводил зубодробительный текст, инструкцию по содержанию животных, и уставал от мелкого птичьего языка, терминов, которые не только раздражали меня, но и подавляли. Я всегда дружелюбно относился к зверью, а теперь и вовсе противопоставлял их людям - они просты, бесхитростны, естественны, в их отношениях друг к другу, порой жестоких, порой самоотверженных, я видел примеры того, как природа обходится без выдумок вроде кодексов, правил, запретов и морали.Они знают, что нужно делать, и что нельзя. Кот не убьет кота, такого я никогда не видел, хотя драки между ними бывают страшные. Побежденному дают уйти. Лучше впечатанные, врожденные правила, чем хитроумные запреты, с которыми можно спорить, отвернуться и нарушить. Поступки животных почти всегда соразмерны силам и возможностям, их останавливает инстинкт. Бывает, слабых оттесняют от еды, но чаще коты уступают кошкам и котятам, не рассуждающее правило жизни... То, что мне приходилось переводить - иезуитские тексты, правила обращения с несчастными зверями, обреченными умереть ради нашей пользы. Никто не спрашивал - а можно ли?.. Все это меня возмущало.
К тому же я запутался в прозе. Мой язык запутался в объяснениях. Я стремился к прозрачности и простоте, но если нет ясности в мыслях, силы и достоверности в чувствах, ничего путного не выйдет, жонглирование словами не спасет. Текст может восхищать красотой и пряностью описаний - сначала, а потом вытолкнет: читателю нет места, тоскливо среди обилия пустых слов. Мои рассказы, простые и незамысловатые, кончились, теперь я писал сложней, длинней, с обилием раздражающих фантазию деталей, расплывался по страницам, не способный закончить дело ясной, окончательной точкой, которую раньше умел ставить. Легкость и недосказанность проиграли тяжести. Мои ноги проникли в прозу. Я вперся в нее своими ногами.
............................
Однажды ночью я возвращался от своих сосен, шел, волоча ноги, звуки шагов опережали меня.
Я знал, что вечер и ночь опасны, особенно в пятницу и воскресенье. Начало и конец убогого раздолья. Люди, не знающие воли, одурманивают себя и выливают раздражение и тоску на окружающих, а так как уважения к жизни нет, то следует быть осторожным. Я был подавлен болями, усталостью, никчемностью своей, неумением строить рассказ и жизнь интересно. Как живешь, так и пишешь, говорят. Как пишешь, так и живешь. Если есть червоточина внутри, она вылезет в словах. Проявится. Как мои ноги.
Я задумался, потерял осторожность - и попался. У самого дома из-за угла вывернулся парень в сильном подпитии, однако на ногах держался лучше меня. Он начал дружелюбно, по-соседски, - про тещу, жену, которая гуляет, про житуху - идет и идет, а он плывет себе и плывет... Ему хотелось излить душу. Мысли, приходящие в голову темному человеку, неясные - и глубокие в своей неясности и темноте; присущее русским тягомотное состояние, из которого не следует ни точного вывода, ни определенного действия, даже нет попытки что-то изменить, растревожить молчание и вязкость жизни. Сознание своей неприкаянности при полной невозможности или нежелании что-то сделать... неверие в саму возможность действия, изменения, или глубокая внутренняя застылость, лень? Трудно сказать, но, признаться, многое в этом мне симпатичней, чем походы к личному психиатру, как только возникает вопрос о смысле происходящего.
Но тогда я потерял осторожность и поплатился. Он понял, что я плохой собеседник, небрежно слушаю, хочу избавиться от него - и рассвирепел. Не уважаешь!.. Я же, вместо того, чтобы уступить, притвориться, не так уж много ему нужно было, ожесточился, и мое нежелание общаться стало явным. Он схватил меня за рубашку, начал толкать в плечо, сначала с раздражением, потом с нарастающей злостью. Он был выше меня на голову и, конечно, сильней, ведь сбить меня на землю можно простым пинком. Так и получилось, от небольшого толчка я упал, он ничего не понял и посчитал, что притворяюсь. Схватил одну из досок, которые валялись рядом, и начал тыкать мне в спину, не сильно, но чувствительно, приговаривая - "вставай, сука!" или что-то подобное, не помню. Я по возможности избегал ударов, защищался руками, но видел, что он только свирепеет. К моему счастью, а может и несчастью, он при очередном размахе оступился на жидкой грязи и грохнулся рядом со мной, голова к голове. И моя рука, непроизвольно... Нет, я хотел от него освободиться, и ударил его, но в последний момент дрогнул, разжал кулак и ребро ладони прошлось по его плечу. Он заорал, кое-как поднялся и убежал. Самое смешное, что потом я не раз встречался с ним, он жил в соседнем доме. Он не узнавал меня, я же легко вычислил его по голосу. В общем, мы оба легко отделались, если не считать, что наутро со мной произошла странная вещь - я не мог подняться с постели.
Проснулся и лежал, пытаясь понять, что за число, день недели, и что мне предстоит безрадостного и неприятного, другого давно не было. Вспомнил о ночном происшествии, и мне пришло в голову, именно так - взбрело, что я не смогу двинуться, потому что от ударов поврежден позвоночник. Сначала выдумка, потом нарастающий страх... Может быть, когда-то в детстве я точно также сначала выдумал себе ноги, а потом уж они стали реальностью, подавившей меня?.. Ну, а боль, откуда она?... И розовые ажурные чулочки, и багровое месиво под ними?.. Что если придумал всю жизнь?..
Я дернулся, решив остановить фантазию, встать - и понял, что, действительно, не могу сдвинуть ноги с места. Ноги не умерли, но поднять их оказалось нелегко. Я так устал, что заснул поперек ложа, мои отростки висели, не касаясь пола и страшно отекли; я возился с ними полдня, прежде, чем привел в обычное состояние.
Этот случай почему-то сильно огорчил меня. Я бунтовал против хаоса жизни, ее непредсказуемости, и вдруг заметил, что серьезность нарушилась ухмылкой. Будто кто-то издевался надо мной!.. Если нет равновесия в нас, любая малость может сдвинуть и пошатнуть.