danmarkovich

Восстанваливаю в памяти и по записям свой журналы. Были значительные потери. Надеюсь к середине лета закончить свою прозаическую книжку. Удачи и здоровья!

....................
Теперь у Лизы много мух. Возможно, кто-то из читателей моего журнала заметил,что давно уже не апрель :-) Я довольно долго и тяжело болел, и на некоторые письма отвечала моя жена, но не не все, конечно. Теперь я надеюсь, что мы продолжим наши занятия и игры с картинками, а также с короткими тектами, если получится.Дело должно быть сделано. Будьте здоровы все, и удачи в творческих делах С уважением Дан Маркович

..........
Всё это одинаково живые существа. Включая помещения, особенно оставленные. Но это чувство обычно медлит и не приходит сразу, а потом наваливается - всё оставленное. Собственно, проза и есть разговор о всем оставленном, а иначе я не понимаю. Впрочем, чисто личное, конечно.

Когда писатель или художник, начиная день, говорит - "иду работать" или, хуже того, что-то про вдохновение... Не смотрите, не читайте!

Когда я вдруг заметил фотоаппарат, в 67 лет, а до этого держал его в руках лет в 13-14, немецкий довоенный "Робот", в котором перемотка кадра производилась автоматически, пружиной, которую ты сам заводил до съемки, иначе там что-то не открывалось... не помню...
Взял в 67 и понял, что он мне нужен, нашел новый способ начинать работу, до этого мне было достаточно шлепнуть краской на тонированный холст, это давало начало моей картине, хотя я не знал даже, о чем она будет, ну, примерно- да, пейзажик какой-то... Настроение должно быть сильное, и желание не слабей... Но все-таки, новенького начала хотелось...
И фотик мне помог, потому что самое тяжкое в картинке - придумать, о чем она, ведь я не абстрактный художник, а просто мало связанный с реальностью "предеметный", натура меня в необработанном виде раздражает - несъедобна, как сырая картошка, хороший ведь продукт, но не будете же есть сырую!!
Но далее... я понял весь идиотизм оптики, нет понима-а-л, ведь я оптику знал неплохо, по курсу физики для проф. физиков и много работал с оптическими приборами... Но не в понимании дело - идиотизм требует прочувствования!
И возник задор - пусть ты оптика, а я все равно сделаю из тебя - картинку! то есть, преодолею твой идиотизм. Ну, банальность, конечно, это желание... картинки делают из всякой всячины, важен сильный стимул в начале, и воля чтобы закончить на должном месте. Просто банальности у всех разные, люди бесконечно разнообразны и придумчивы именно в банальностях, миллионы возможны вариаций!.. а гениальность... когда все на своем месте, и ни на миллиметр не сдвинешь... Да-а-а... А способности... Не смешите меня, способности были у Рембрандта, а мы... и так далее, это скучно...
И поняв, что из фотки можно сделать живопись, понемногу охладеваю... Смайл, несерьезный пост.

Двадцать лет тому назад были напечатаны две моих первых книжки: сборник рассказов "Здравствуй, муха!" и повесть "ЛЧК" в сборнике "Цех фантастов-91". Поскольку "ЛЧК" занимает ровно половину сборника (ред.К.Булычев), а вторую умерший фантаст Р.Хайнлайн, то я считаю эту публикацию книгой тоже. До этого, правда, была небольшая публикация в "Сельской молодежи" - несколько рассказиков, но книги были первые. Потом я написал роман, он даже попал в лонг-лист "Букера", и больше десяти повестей, несколько книг рассказов и миниатюр, почти все это было издано, правда, очень небольшими тиражами, но дело сделано, я считаю. Возможно, я напишу что-то еще, но вряд ли много, мне сейчас интересней работать с картинками, у меня много черновиков, незаконченных работ, особенно фотонатюрмортов, и это мое главное занятие.
Что касается искусства в целом, а не только прозы... - меня всегда интересовала собственная жизнь, свой путь, как он получился, что такое Случай, и что такое тот ограниченный выбор, который Случай нам предоставляет, и который часто называют свободой. Разумеется, через мою жизнь прошли разные люди, и о них я писал, но только в плане личного восприятия, никогда сюжетные ходы и всякие придумки относительно судеб других людей меня не интересовали. Столкновение моей судьбы и этих, - пусть не всегда точно изображенных, а часто и совсем неточно... этих судеб с моей. И здесь вопрос случайности, выбора и того действия, чаще всего "суггестивного" (по Ван-Гогу), то есть непосредственного, чувственного, не опосредованного словами, умными рассуждениями, от которых уже тошнит... - вот это меня интересовало в жизни, то есть, в окружающей меня среде.
К сожалению, мне не присуще самолюбование (с ним мне было бы легче жить), а только вглядывание.
Особенно это сказалось на книге "Монолог о пути", которая скорей самоисследование, чем худлит.
Все эти дела мне казались куда важней, интересней, чем современная жизнь, чем люди, не связанные со мной судьбой или случайными столкновениями... и чем ежедневная тягомотина, конечно, суета, заслуги, деньги, собственность...и даже чем встречи и разговоры с интересными людьми, что тут скрывать, смайл...
Подводя итоги своего писательства (итоги изобразительства подводить рано, я еще копошусь), могу сказать, что сделал почти все, что мог, учитывая мои способности, особенности, страхи, безумства и реакцию на окружающую жизнь. Думая о словах... А я думать вообще не умею, мысли в голове не возникают, в словесной оболочке, - начинается с образа, с ощущения, а потом я чувствую уверенность, которую да, можно выразить в нескольких словах и предложениях, так разве это проза?.. смайл.. - и вижу конечный образ. Так вот, в конце своей прозы я вижу - нескольких зверей, перед которыми виноват, несколько других, которым сумел помочь, несколько человек, с которыми было сложно, но интересно... и того самого муравья... Песок осыпался, и засыпал его, мелкий прохладный прибалтийский песочек... а он вылезал и вылезал, и вылезал...
Вот и вся жизнь, вся история, и вся проза.

ЗА СТОЛОМ

Когда я пришел в подвал, гости уже были в сборе. Помещение согревалось и освещалось огнем факелов и огромным пламенем в очаге, который сложил сам Блясов. Собрались почти все жители нашего подъезда, люди и коты, не было только Крылова, он не ел свинины и не любил песен, таинственного кота Феликса, и Люськи, кошки, которая жила у Коли. Про Крылова кто-то заметил, что наш книжник, видимо, занят, все пишет, о его нелюбви к свинине и песням промолчали, где Феликс, никто не мог сказать, а Люську Коля не взял с собой, да и она сама бы не пришла, если б знала, что будут два черных кота - Крис и Вася-англичанин, с которыми у нее были весьма сложные отношения. Люська не выносила мужиков - ни людей, ни собак, ни даже котов, и ни разу в жизни не родила ни единого котенка. Ее покровитель Коля дважды в день спускался ко мне в своих бесшумных носках - потолковать о "р-рыбе", о жизни в Сибири, где, говорят, не слыхали еще о нынешней власти, хотя ей скоро уж триста лет, о погоде и этих проклятых микробах, которые разучились сбраживать "продукт". За Колей шла Люська, просовывала в дверь свою симпатичную мордашку, брезгливо нюхала воздух и пробовала лапкой пол... после этого она пятилась и уходила.
Колин интерес к процессу брожения был не бескорыстным - он доставал выпивку, говорили, что у ЖЭКовцев. Возвращаясь к своей Люське пьяный, Коля обязательно падал с лестницы, и тут верную службу служили его нос и вся голова, которые брали на себя удары. В непрочных стенах оставались вмятины, похожие на следы от пушечных ядер. Я видел, как летит Коля и врезается в стену. После удара он лежал тихо, глаза были открыты и не мигали. Я наклонился над ним - кажется, все... Тут он еле слышно прошептал: "Очки, очки..." Рядом лежали очки, ничего им не сделалось, их напялили на разбитый нос алкаша. Коля сразу ожил, как будто и не падал. Рассказывали, правда, что после этого он крепко спит день или два, а потом снова ходит по лестницам, говорит о "р-рыбе" и вольных сибирских поселенцах... Соседи называли его "дядей" и вот почему.
Несколько лет тому назад к нему привезли на лето родственницу, девочку лет шести. Родители, узнав про запасы мясного супа, просили подкормить девчонку. Коля перестал пить, бегал счастливый по этажам, стирал крохотные детские носочки... Пришла осень, девочку увезли. Коля бродил по дому и рассказывал всем, что его ждут, и он бы, конечно, уехал отсюда - "не город, а кладбище" - да вот не с кем оставить эту бешеную Люську, с ней никто не справится, кроме него. Девочка звала его дядей, и с тех пор так и пошло - дядя и дядя...
Теперь "дядя" сидел тихо, следил жадными глазками за Блясовым, которого все звали Блясом, а Бляс крутился вокруг огромной свиньи и не давал ей покоя, свинья, в свою очередь, поворачивалась над пламенем, но не сама, а как хотел этого толстяк Бляс.
О Коле и Люське я говорил много, так что пора описать остальных. Рядом с Колей разместились друг подле друга двое: муж и жена, старик и старуха. Он - маленький, худой, с безносым лицом, изрытым шрамами. Она - большая, тяжелая, с грубыми руками, лицо длинное, мужеподобное, пакля светлых волос свешивается на плечи. Маленький человек - наш дворник Антон, а его жена - Лариса, художница. Их кот Вася сегодня рядом, и Лариса счастлива, что наконец вся семья в сборе. Антон давно не отходит от нее, а приручить Васю ей все не удается - он своевольный и независимый кот, то и дело куда-то исчезает, потом появляется как ни в чем не бывало, поест и снова убегает. Вася не похож на местных котов, и потому его прозвали англичанином. Он совершенно черный, только в ушах серебристый пух и глаза голубые, очень тонкий, а когда выгибает спину, то кажется совсем плоским, держится с большим достоинством, все время молчит. Когда он дома, то обычно сидит на балконе, на перилах, и молча смотрит вниз. Лариса стонет - "Бесчувственный какой, на меня не взглянет, поест, поспит - и опять на перила, а потом и вовсе удерет на неделю..." Антон понимает Васю и не пристает к нему. Он убирает вокруг дома и в подвалах, а Лариса собирает разный пух и перья и наклеивает их на картон - получаются своеобразные картины, никому они не нужны и висят у них дома. Антон - бывший ученый... но это было давно...
Напротив меня старый эстонец Аугуст, с морщинистым загорелым лицом и светлыми упрямыми глазами. У Аугуста отрублена кисть правой руки. Он еще крепкий старик и помогает Блясову ухаживать за свиньями. Рядом с Аугустом его жена Мария, с красивыми восточными глазами старуха, с ней падчерица Анна, женщина лет пятидесяти, полная блондинка, и тоже видно, что когда-то красивая женщина. На коленях у Анны Серж - аккуратный, черный, с белым галстучком, немного скучный, но добрый кот. Около Марии сидит Крис. Это черный без изъяна могучий зверь, забияка и крикун, от возбуждения он зевает, поглядывает на тушу - ему не терпится отведать свининки. Его розовая глотка вызывает у меня зависть... и зубы тоже, и зубы!.. А серого кота Аугуста давно нет, с ним у старика много огорчений, он где-то шляется или, как говорится здесь вежливо, странствует... Мясо готовилось, шел ленивый разговор.
- Бляс, не боишься в подвале, крысы сбегутся?..
- Не-е... нас вот кот бережет... кот - бережет - стихи, а?..
- Ты Феликса, что ли, мясом купил?..
- Феликса не купишь...
- Ну, Криса...
- Крис у них голоса не имеет, Феликс все решает... Блясов ткнул свинью огромной двузубой вилкой и зарычал: "А-аа, вот и мясцо..." - взял тушу за ножки и бережно, как ребенка, легко перенес на огромное блюдо на столе. Началась еда. Хрюшки у Бляса много гуляли по оврагу и были сухопары, настоящие горные свиньи, а это мясо самое вкусное. Бляс упивался:
- Это вам не вермишель в пакетах - сушеные черви, это животное свободное, ешь - будешь пьян без вина...
- Бляс, не жмоться, налей, - прохрипел Коля, глаза его налились кровью.
- Молодец, Бляс...
- Да я таких слабаков могу прокормить сотню, навались, ребята...
- Да-а, завтра у тебя не допросишься... - канючил все тот же Коля.
- А ты отработай - и будет все, поработай, "дядя"... Эх, забываю я, что с вас взять, кожа да кости - старики. И сам я туда же смотрю... все вокруг истлело, кончается... пустыня наша жизнь...
Когда-то Роман, Мария и Николай перебрались сюда из окрестных деревень, чтобы строить институт и город. Сначала жили в бараках под горой, потом получили квартиры вот в таких панельных домах. Мария тогда была красавицей, и ее любили многие, вот и Бляс был влюблен, и с Гертрудой у нее что-то было, а потом приехал Аугуст из далекой Эстонии и застрял здесь - тоже влюбился, а потом появилась стена, и он остался навсегда...
Над лежанкой хозяина висел дорогой ковер, на нем длинноствольный пистолет с рукояткой, отделанной желтоватой костью. Бляс перехватил мой взгляд и сказал с гордостью:
- Старинный... из такого вот поэта Пушкина убили, слыхал?.. Вот послушай, как он сказал.
Он проглотил кусок и встал, надулся, покраснел - приготовился читать... и вдруг сморщился, согнулся, как будто его кто-то ударил в живот, сел - "нет, не могу..." - и тут же торопясь выкрикнул высоким голосом:
- Выхожу! один! я! на дорогу! - и заплакал, почти шепотом ругаясь: - Ах, ты, бля... представляешь - выхожу!.. я?.. один... на дорогу... а дальше забыл... эх, какая тут дорога...
- Бляс, не жмись, налей, - умолял Коля.
- Ах, ты, пропойца... завтра отработаешь?.. Коля был готов на все - "да, да, да...". Блясов полез куда-то в угол и вытащил на свет, мерцающий багровый свет факелов, огромную бутыль, на дне которой плескалось несколько литров темно-коричневой жидкости.
- Пустырник! - ахнули все восхищенно. Остатки былой роскоши, изрядно потрепанные в течение зимы запасы. Коля получил авансом полный стакан, остальным в честь дня рождения разлили по рюмкам. Я смотрел на этих людей в мрачном низком подвале с фантастическим средневековым освещением, на их радость и думал - как мало нужно человеку, чтобы воспрянуть душой... вот - немного тепла, и опять люди как люди...
- Ты что не пьешь, -заорал Блясов, - ты что именинника обижаешь?..
Я выпил.
Разговор оживился. Каждый почти из присутствующих имел свою теорию, объясняющую те события и явления, которые беспокоили его. Теория Блясова касалась неохотного произрастания злаков и всякой всячины, пригодной для еды. Бляс считал, что все дело в многочисленных сотрясениях почвы, неизбежных при военных действиях. От них теряется прежнее устройство земли, и растения бесполезно ищут покоя и нужного им питания, которое "аннулируется", потому что почва "сворачивается от мелкой тряски" - слипается и не выдает своего добра прорастающим семенам. На этой почве они схватились с Ларисой, которая утверждала, что все дело в изменениях свойств воды - из-за поворота рек в обратную сторону, под влиянием человека или самовольно, по причине каких-то непонятных нам недовольств природы. У Коли была теория, объясняющая таинственное нехотение разных ничтожных тварей сбраживать "продукт" - производить спиртное. Он видел в этом явную контрреволюцию и саботаж, распространившиеся на микромир. У Аугуста была своя точка зрения на все социальные катаклизмы - он объяснял их нежеланием людей работать добросовестно, вследствие чего у них освобождалось время на революционные и прочие глупости. "Рапо-о-тать на-а-та", - говорил он, округляя свои прозрачные глаза. "Во-о, работать", - поддакивал ему "дядя", имея в виду суматошных микробов. А у Марии теорий не было, вернее, когда-то у нее была теория - как вести себя с мужчинами, но она настолько не вязалась с практикой, что к середине жизни забылась, а теперь потеряла всякое значение - рядом был верный Аугуст, наконец Мария оценила его... а может, просто никому больше не была нужна...

***
Был у меня знакомый, умирающий от лейкемии философ.
Глубокие теории всю жизнь. А в конце увлекся - философией музыки...
Через два года умер, книга про музыку незаконченная осталась.
Но сделать поворот иногда важней результата.
Мое представление о жизни он чуть-чуть изменил.
И этим, через много лет, помог сделать мой поворот.

***
Многие годы пишу на стенах, и рисую, такая привычка. В старой квартире писал по штукатурке, когда выезжал, пришлось замазывать, иначе квартиру не принимали. Теперь стал умней, пишу на обоях, в случае чего легче содрать. Здесь же записывал имена котов, которые через квартиру проходили. Ни один из них не умер своей смертью, в старости.
И меня еще спрашивают - "отчего вы не любите людей?"

***
Когда-то мне довелось побывать на очной ставке в тюрьме (Бутырка, 1970г), и там, на окне в коридоре... а стены полутораметровые... я увидел чахлый желто-зеленый росток, и удивился - как здесь оказался!..
Очень просто, там работало много женщин, они хотели, чтобы на окнах, хотя бы в коридоре, что-то росло. Меня поразили эти женщины-офицерши: за столами в коридорах, как в больницах сестры, они сидели. Все были красавицы - высокие, "фигуристые", и, наверное, заботились о цветке, хотя света ему было маловато.
Трудно понять попавшему туда временно, что для кого-то здесь просто место работы. Что можно понять, когда основное чувство - страх, что больше не выйдешь, - оставят, запрут - забудут... Завязнешь на годы... Хотя непонятно, за что... Но это тогда не обсуждалось - найдут за что, если появится желание - найдут!.. Современной молодежи, наверное, эту уверенность трудно представить себе, но, поверьте, не так далеки те времена, и они вполне вернуться могут.
Через много лет я написал такой цветочек, тюрьма запоминается.

***
Что приходит в голову, когда заглядываешь в некоторые прекрасные и умные сайты в Живом Журнале? С чувством уважения и восхищения я бы сравнил их с жизнью красивейшего насекомого - пчелы, пчелки, которая перелетает с цветка на цветок, выбирая неслучайную цель, и употребляя нектар и пыльцу не ради удовольствия только, но и на пользу, одновременно наслаждаясь и развиваясь.
К сожалению, и это в моем возрасте необратимый факт, я устроен по-иному: мой способ жизни куда печальней, никакой красивости в нем нет. Дождевой червяк, вот самое точное сравнение! Роя свою нору, он пропускает через себя всю дрянь, которая ему попадается на пути. Говорят, он полезен, и даже его надо охранять, но труд и жизнь его протекает в темноте, среди случайного хлама земли. Вот так и я, каждый день, поглощая бездарные сериалы, проходя по одной и той же дорожке, глядя в землю и замечая только то, что живет и растет у ног моих, попадая в лужи, в каких-то грязных углах ставя перед собой ничтожные небольшие предметы, которые отброшены с успешного пути, забыты на обочине... порой испытывая неловкость за то, что не собираю созревшие плоды и красивейшие вещи... - все же свой образ жизни всем другим предпочитаю.
Рядом с моим балконом вытянулась молодая вишня, вторую, постарше, срубили, она мешала своей тенью верхним этажам, а эта только-только доросла до второго - моего. В этом году вишен много, и передо мной, на расстоянии протянутой руки - красивые созревшие ягоды. Но вместо того, чтобы радоваться сначала буйному цветению, а сейчас плодородной поре - я страдаю, и говорю дереву - не расти выше, в этом мире невозможно радостно жить и плодоносить!..

***
Иногда забавные разговоры получаются - с фотографами. Я искренне радовался, что бутылка «живописная», а мне пишут – «замысел хороший (?), а ШУМА много».
Вся моя живописность - для них, оказывается, шум...
Сказать им правду, что мне безразличны мнения окружающих?
Как-то нехорошо...
И я им говорю – «не фотограф, любитель я!.. Люблю грязненькие фотки, что со стариком поделаешь…»

***
Особый интерес в рассеянии света на мелкой пыли, обитающей в воздухе, этот пыльный свет многое может выразить. Рассеяние света крупными пятнами на поверхностях и вещах - совсем другое. Бывает и то, и другое, например, одна картинка... где-то лежит, надо поискать... С развалинами, дикими зарослями, полузаросшими дорожками... теплая пыль на них... А сквозь провалы окон – тот самый теплый пыльный воздух…
И никого…
Это и есть рай.
Об этом немного в повести "ЛЧК", но там вмешивался ледяной "ветер с Мурмана". Я усмирял его пламенем очага в подвале, и питием пустырника. Что могли пить мои подвальные герои, не водку же! Пустырник на чистом спирте.
И город проваливается в конце, но... в озеро чистейшей прозрачной воды.
Мирная утопия. И герой обязательно найдет своего кота, такой зверь пропасть не может.

Есть вещи, которые любой человек терпеть не в силах. У каждого свое, но в чем-то много общего. Один мой знакомый не терпит, когда сырники пристают к сковородке, начинают разваливаться. У него сразу портится настроение, и он бросает это занятие, остается голодным. Если пристает рыба, он морщится, но терпит - сойдет... Его жена смеется над ним, но не может перенести, когда яичница-глазунья со сковородки не снимается, глазок сморщивается - вытекает... Ужасное зрелище. А он смеется, соскабливает к себе в тарелку и с аппетитом съедает - не может понять ее... Мой другой приятель все это может вытерпеть, но не переносит яйцо в бульоне, особенно, если его крошат. Бульон становится мутным и мерзким, а яйцо - прекрасный продукт - превращается в ничтожество, в серую грязь на дне тарелки. С гренками он тоже борется - вылавливает сразу или даже ловит налету, когда жена сыплет их в тарелку. Но кажется теперь он отстоял чистоту бульона - гренки отвергает, а яйцо ест отдельно, на тарелочке, и обязательно сухое, не подмоченное... Он все ест без соли, кроме яйца. Крутое яйцо, соленое и сухое! Разве трудно запомнить?!... Одна моя знакомая ест яйца только "в мешочке" - и обязательно с хлебом. Вообще-то она не ест хлеба, потому что боится потолстеть, но яйцо без хлеба?... невозможно! Она любит яйца, но из-за хлеба не может их есть часто. Хорошо хоть, что скоро ей исполнится сорок, а после сорока яйца есть вредно. Тогда ей легче будет воздерживаться...
Еще один мой знакомый пьет чай только с конфетами. Конфета нужна не слишком мягкая - быстро исчезает во рту, и не слишком твердая - иначе при сосании дает мало сладости и приходится закладывать в рот по нескольку штук, а это неудобно. Он остановился на двух сортах и всегда ищет только их. Если этих конфет нет, то он отказывается от чая, как будто у него водобоязнь, и ждет нового завоза в магазин... Но это еще что... Я знал человека, который обожал сладкий чай с селедочкой - ломтик на кусочке хлеба. Каждый день в пять часов он так наслаждался. А его жену тошнило, когда смешивали сладкое с соленым...
Но что, собственно, я хотел сказать?... А, вот, я хотел посоветовать вам - возьмите тонкий ломтик лимона и посыпьте его мелкой солью. Попробуйте - не пожалеете. Гадость?.. Ну, что вы понимаете...

У меня появился приятель, его звали Генрих. Он был математиком и полная противоположность мне - высокий, очень худой, с ежиком седеющих волос. Он тоже был одинок, но умел устраивать свой быт правильно, к нему даже ходила женщина раз в неделю убирать квартиру и готовить еду, он слушал музыку и говорил о свободе, о Бердяеве, которого постоянно читал. Я не читал Бердяева и уважал Генриха за умные речи, за то, что он логик, много знает о науке, написал диссертацию у известного ученого. К нему можно было зайти в любое время, но не вечером - он рано ложился, соблюдал режим. Придешь, он полеживает на кровати, пальцем подпер щеку, рядом томик с любимым Бердяевым. Он говорит мне о свободе, воле, религии... а я наслаждаюсь его креслом, чистой светлой комнатой, покоем и стараюсь незаметно положить ноги на маленькую табуретку, которую приметил под столом... Генрих ничего не понимал в людях, он не смотрел на меня, не видел, и это нравилось мне. Мой образ, возникший у него в самом начале, оставался нетронутым, его устраивало это, и меня тоже: мы относились друг к другу дружелюбно, даже тепло, он учил меня понимать жизнь, хотя мне казалось, он ничего в ней не понимает. А я, уж точно, никогда не понимал и с этим непониманием уйду. Даже в светлые моменты чувствую, жизнь настолько страшна, настолько ужасна, что мелкие радости, которые случаются каждый день, могут утешить на миг, но не в силах изменить общей картины, которая возникла у меня, говорят - в голове она, но сомневаюсь, наверное, в ногах. Кажется, я думаю и чувствую ногами, иначе трудно многое объяснить в себе. Что за картина?
Мне кажется, ужас вовсе не в том, что начавшись в черной пустоте, она, жизнь, в пустоте и кончается. Красивые слова философа, в которых нет искренного чувства, только поза и любование собой, а я это не люблю, мои ноги чувствительны ко всякой фальши и тут же отзываются длинной нудной болью. Эти слова только подчеркивают грандиозность трагедии, в которой участвуем. Не то, не то, другое гораздо хуже - то, что протекает она, жизнь, в постоянной мелкой и пустой враждебности друг к другу и миру, который нас окружает - он против нас! Все, что мы носим в себе изначально, что хотим, к чему тяготеем, вынуждены отстаивать в мелких ежедневных схватках с силами о которых я уже говорил. Власть случайности безгранична. Разве вся моя жизнь не пошла именно этим, а не иным путем из-за событий, которые не зависели ни от меня, ни от моих родителей и близких, они сами стали жертвами обстоятельств, бороться с которыми не могли? И вся эта напасть не хитроумный план, не испытание на прочность, как хотят думать люди в вере, не проверка любви и привязанности, верности богу, людям, идее, нет, совсем не то! Только унизительное преодоление препятствий, которые враждебны существованию, вредны, угрожают... И не осмысленно против нас - уж лучше бы чувствовать за всем направляющую разумную, пусть враждебную силу! - нет, этот нападающий, наступающий хаос рожден судорогами природы, стремящейся сохраниться и выжить, отчаянными попытками людей, тех, кто рядом с нами и далеких, выплыть самим, закрепиться, спастись, устроить свой недолгий век сносно. Жизнь ужасна не потому, что кончается - с этим можно было бы жить без унижения, ведь человек со всей своей начинкой не приспособлен к долгой жизни, - а потому что протекает в бессильном барахтаньи, и никто не докажет мне, что за этими тараканьими бегами и крысиными схватками кроется глубокий смысл. И если все же есть кто за сценой, тайный кукловод, то это явный мерзавец, подонок, лгун и ничтожество при всех своих сверхестественных возможностях. Любить его? Да вы сошли с ума!
Но нет никого за сценой, и самой сцены нет, кругом промерзшее черное небо, и мы, как тараканы, вытряхнутые из помойного ведра, летим по огромному мусоропроводу вниз, вниз, вниз... Никакой сцены, никакого дирижера, только столкновение слепых сил, стремящихся размазать нас по мертвому пространству, с нашей крошечной волей, которая в ужасе не хочет умирать, и в этом упорном и обреченном сопротивлении все человеческое и заключено. Мне скажут, миллионы живут не замечая или смиряясь, захваченные в плен ежедневными заботами и делами, а ты против, кто ты такой?.. И будут правы в своей разумности и мудрости, способные принять то, что невозможно изменить, а за меня будут только мои ноги, страх и боль, постоянная боль.
Что-то подобное я думал, сидя у Генриха в глубоком удобном кресле, укрывшись от хозяина за большим круглым столом и положив, наконец, ноги на маленькую табуреточку, которая выглядывала из-под края длинной опрятной скатерти. Что-то похожее, но, конечно, не так длинно и красиво.